И праведник шёл за посланником Бога
Огромный и светлый по чёрной горе
Но громко жене говорила тревога:
Не поздно, ты можешь ещё посмотреть
На красные башни родного Содома
На площадь где пела, на двор, где пряла,
На окна пустые высокого дома,
Где милому мужу детей родила
Взглянула – и скованы смертною болью
Глаза её больше смотреть не могли,
И сделалось тело прозрачною солью
И быстрые ноги к земле приросли…
Кто женщину эту оплакивать будет?
Не меньшей ли мнится она из утрат?
Лишь сердце моё никогда не забудет
Отдавшую жизнь за единственный взляд…

Всего лишь однажды я его видел. В Сарове летом 2003-го. К храму подъехала грузовая газель. Из кабины вышел монах. Сутулый, небольшого роста. Было бы странно сказать: "из кабины грузовой газели вышел патриарх Сербский". Но только для тех, кто его не знает. И я знаю его только таким, каким видел единственный раз тогда. Из кабины нам был явлен Патриарх Павел. Он благословил нас и быстрым, совсем не старческим шагом пошел к Серафимову храму. Он и сейчас представляется мне таким же быстро идущим и удаляющимся от нас - туда, где Серафим.

Черный бархатный шмель, золотое оплечье,
Заунывно гудящий певучей струной,
Ты зачем залетаешь в жилье человечье
И как будто тоскуешь со мной?

За окном свет и зной, подоконники ярки,
Безмятежны и жарки последние дни,
Полетай, погуди - и в засохшей татарке,
На подушечке красной, усни.

Не дано тебе знать человеческой думы,
Что давно опустели поля,
Что уж скоро в бурьян сдует ветер угрюмый
Золотого сухого шмеля!

Каждое утро в тоннеле метро на открывающейся двери киоска, торгующего пивом и сигаретами, на внутренней ее стороне, там, за пачками парламента и кента, я видел иконку неизвестного святого. Какого уж неизвестного, скорее всего это был Сергий. Во всяком случае один из преподобных. Меня это, конечно, как и всё подобное прочее, до крайности умиляло. Я всё время хотел написать что-нибудь романтическое о глубине русской души, о том, что там на дне за парламентами и кентами, за окским и охотой, в общем где-то там что-то есть, лубочное и картонное, но дорогое, святое. Я выходил из метро. В семь с небольшим утра неопрятные немолодые люди уже коллективно считали мелочь. И я всё время хотел думать что-нибудь романтическое о глубине русской души, о том, что там тоже что-то где-то глубоко спрятано.
И вот сегодня я был несколько выбит из колеи, вновь проходя мимо открывающейся двери киоска, торгующего пивом и сигаретами, но не обретя там желанного образа. На его месте зиял просто маленький серый календарик. Быстро взбегая по лестнице, я медленно раздумывал, как бы такое могло произойти. Кажется, лицо продавщицы мне показалось незнакомым... Сегодня я опаздывал. Мелочь уже была коллективно посчитана, и, по-видимому, где-то совершалось её обыкновенное пресуществление. Один потрепаный отбившийся от стаи искал единого на потребу и подошел ко мне с обычным вопрошанием. Я дал десятку. Мелькнула часовня Параскевы-Пятницы. Вспомнились какие-то грошики. Где-то ведь есть та икона. И душа наверное тоже. Не может же пропасть.

Не могу купить в Нижнем Номере журнала "Русская жизнь". Не возють.

После чтения Николая Бердяева и митрополита Антония Сурожского почувствовал, как на меня, помимо атмосферного столба силою двести четырнадцать кило, давящего на каждого гражданина (в особенности, если он не член профсоюза), неумолимо наваливаются соответственно бремя столетий русской неправды и множество недолжных приобретенных навыков мысли и сердца.
Да еще молодость прошла совсем не так, как воображалось в младенческие годы, и жизнь оказалась грубой и низкой, словно басовый ключ.

P.S. Через час неожиданно для себя узнал, что сегодня, 4 августа, ровно шесть лет тому, как владыка Антоний мирно отошел ко Господу. Таким образом, в tags добавляем "календарь", в настроение - "quixotic", на лицо - улыбку, в настоящее и будущее - сознание заступничества и помощи митрополита Антония и всех, с коими ему подобает быти, данный же пост с радостью считаем провальным!

Н.Трауберг: В 70-е годы в церковь пришла, если так можно выразиться, интеллигенция. И когда она «обратилась», можно было заметить, что она не то что не проявила христианских свойств, она, как оказалось, перестала проявлять и интеллигентские свойства.

В формуляре "Годового отчета священника" Чувашской епархии встретились интересные пункты. В стандартный список статистических безличных вопросов рукою опытного дознавателя вкраплены интимности вроде "Как Вы проводите свободное от богослужений время?", "Какие книги прочитаны Вами в течение года: духовные (автор/название), светские". Интересно, кто и как эту информацию обрабатывает, и какие отчеты на ее основе предоставляет.
"В течение отчетного года зафиксировано резкое смещение интересов священнослужителей епархии в сферу гуманистических вопросов, таких как защита человеческого достоинства, прав и свобод человека и пр. По мнению отдела, это свидетельствует с одной стороны о положительном сдвиге в самоидентификации клириков, проявляющих бОльшую по сравнению с предыдущими отчетными периодами социальную активность, с другой же может поставить под сомнение твердость их христианской позиции, поскольку из проведенного исследования можно заключить, что священнослужители всё реже обращаются в повседневной жизни к святоотеческому наследию".
Как этот отдел может называться, боюсь даже предположить. Наверное всё постфактум рассматривается в индивидуальном порядке: "Да ему никогда нельзя было доверять - Маркеса читает, по четвергам в футбол играет".
Хотя есть в этих вопросах и что-то приятное - вот, интересуются тобой, чем живёшь, что читаешь - неужто и правда интересно? Да и что скрывать: в пункте о проведении свободного времени можно честно ответить вопросом на вопрос - а что это такое? По этой же причине в литературных вопросах некогда заниматься изысками.
Замечательно и достойно окончание документа: в ответ на вопрос "Ваша последняя награда" спокойно и чётко выведено - КРЕСТ. Ордена и медали, благодарственные письма и грамоты, оказанное высокое доверие - всё это мишура по сравнению с тем единственно важным делом, честью и наградой: нести Крест Христов.

Сегодня, в день 105-летия кончины Антона Павловича Чехова (перестроиться на просто имя-фамилию в отношении таких людей никак не получается), читаю ультраправославную статейку, прославляющуюю его глубокое христианское чувство, и встречаю такую вот сентенцию: "Можно лишь предположить, что получилось бы из Чехова при его христианском душевном настрое и духовном развитии, не умри он в 44 года..." Пожалуй, никогда не слышал ничего глупее.

К вопросу о церковно-государственных отношениях, например... Нет, ничего писать не буду.

Некруглая, негладкая дата. 48 лет назад, с вечера почистив зубы, а утром вставив в рот дуло, ушел из жизни Хэмингуэй. Странно ли это, что те, чьими именами в нас еще со школы пытались взрастить волю к жизни, сделали этот выбор. Хотя насчет Джека Лондона еще можно сомневаться, но никто, похоже, не сомневается. Зато уже с детства начинаешь видеть эту трещину во всём, таком свободном и сильном.

P.S. Недавно попала в руки его "По ком звонит колокол", которую давно уже задвинул на верхнюю полку. Открыл: "На войне нужно убивать. Но знаешь какие у меня чуднЫе мысли есть, - сказал Ансельмо. Они теперь шли совсем рядом в темноте, и он говорил вполголоса, время от времени оглядываясь на ходу. - Я бы даже епископа не стал убивать." К чему это, думаю. Наверное к известной в интернет-сообществе болезни - осуждению священноначалия.

Каждый день выхожу из метро и минут двадцать до работы иду пешком вдоль длинного бетонного забора. На первой его плите большими черными буквами выведено: "дай мне последний шанс!" На самом деле это отрывок из длинного любовного признания после чьей-то небольшой размолвки (хотя, когда видишь эти надписи каждый день, она кажется бесконечной), но именно эти слова оказались на виду, и когда я минут двадцать до работы иду пешком вдоль длинного бетонного забора, я всегда думаю: дай мне последний шанс!
Вечером я иду пешком по другой дороге. Заборы там тоже имеются. На одном из них должно быть написано что-нибудь вроде "все влюбленные клянутся сделать больше, чем могут, а не исполняют даже возможного". А ведь день на этом еще не кончается.

10 июня далекого 1722 года. Нижегородский кремль. В Спасо-Преображенском кафедральном соборе (взорван в 1929 году) служит литургию архиепископ (тогда еще епископ) Питирим Нижегородский и Алатырский (1719-1738). На правом клиросе с певчими стоит здоровенный мужичина двухметрового росту. С маленькой головой. Лет пятидесяти. После службы подходит ко кресту и в лоб:
- Где похоронен Минин?
- Да пятьдесят лет как здесь! (Владыка, сам того не зная, попал в самую точку - перенесение праха т.н. "гражданина" (абсолютно ничего не выражающее нечто - тут согласен с Пушкиным) Минина с погоста Покровской церкви состоялось в 1672 году при первом нижегородском митрополите Филарете.)
Дюжий незнакомец пал ниц пред каменной плитой и воскликнул:
- Здель лежит спаситель отечества!
По интонации все поняли: поверх последнего лежит сам Петр Великий.
Так началась слава Минина и Пожарского (резюмирует неизвестный историк).

Как говорится, хотите верьте - хотите нет.

50 лет назад ушел из жизни Виталий Бианки. Другом моего детства он стал совсем недавно - Лесную газету я открыл безнадежно поздно. А вот последний раз открывал совсем недавно, в нашей деревеньке, на майские.

Лежу, читаю себе под нос: "А молоко у зайчих такое сладкое, густое, что зайчонок раз насосется, - потом несколько дней сыт."

Лена: - Чего он делает? - плюхается рядом, смеется, не может. - Где написано?

Я: - А чего, чего?..

В субботу пошли на мультфильм. Каждый взял по ребенку. Саша - Лену. Лена - Сашу. Понравился один трогательный момент: герой обнаруживает в альбоме своей ушедшей супруги под названием "Деяния, которые я совершу" обычные их семейные фотографии. То есть это и были "деяния". Вообще я давно подозревал во многих своих близких нечто героическое. Ежедневные подвиги замечают редко, особенно при жизни.

P.S. Это, братцы, реклама.

"Полные довольные мужчины в одеждах волшебников". Смешно. Я помню, в детстве участвовал в новогоднем утренике. В костюме звездочета: у меня был высокий черный колпак из ватмана и черный же плащ со звездами из фольги от сигаретных пачек "БэТэ". Всем очень нравилось. До сих пор нравится.

Вчера были с супругой (отец Александр, у нас принято называть жену матушкой!) на концерте по случаю юбилея Панкратова в консерватории. Вообще человеку, который всерьез занимается хоровым пением - дирижированием, организацией, переложениями, преподаванием, популяризацией или, как у нас еще обычно говорят, возрождением и развитием, - такому человеку многое можно простить. Как можно простить отсутствие музыкальности виртуозу или недостаток духовности автору духовной музыки. Из личного опыта знаю, что хор всегда имеет успех. К музыке это может вообще не иметь отношения. А если на сцене еще прихлопывают и притопывают, то публика неминуемо ответит бурными аплодисментами. Хора вчера было много, а музыки - мало. Духовные произведения, как ни странно, обесценивались именно тем, что они духовные: лучше бы они были про любовь или про войну, богослужебные же тексты делали эту музыку бессмысленной. Хочется надеяться, что всё действительно как-то растет, что мы еще учимся, что всё еще будет, всё не напрасно.
Мужской хор Льва Панкратова в девяностых пел в возрождающемся тогда Благовещенском монастыре (по-видимому, у отца Кирилла). Там спустя десять лет учился петь и я. В какой-то степени я обязан этой традиции. Да и вообще ко всем музыкантам отношусь с уважением.

"Домбровский — один из самых сильных прозаиков ХХ века, что по нашим, что по западным меркам; он написал достаточно — и на достаточном уровне, — чтобы числить его в первых рядах. «Факультет ненужных вещей» печатался во время перестройки одновременно с «Жизнью и судьбой», «Доктором Живаго», «Колымскими рассказами» — и не только не терялся на этом фоне, но во многих отношениях выигрывал. Стихи Домбровского, немногочисленные — общим числом до полусотни — и крайне редко издаваемые, заставляют говорить о нем как об оригинальнейшем поэте, сочетающем балладный нарратив с отважным метафорическим мышлением (обычно уж одно из двух: либо человек умеет рассказывать истории, либо у него все в порядке с образностью). Публицистика его, филологические изыскания и рецензии написаны увлекательно и уважительно, что опять-таки в нашей традиции почти несочетаемо. При этом он был силач, женолюб и алкоголик, человек большой доброжелательности и внутренней свободы. В общем, у него как-то все очень хорошо. Я назвал бы его — наряду с еще двумя-тремя авторами — своим идеалом писателя и человека." Дмитрий Быков, Русская жизнь, № 8(47), май 2009.

Отец Сергий: Может быть, можно было бы создать хорошую комиссию на нужном уровне, где участвовали бы не только архиереи и богословы, но и ученые и т.д.?

Митрополит Антоний: Очень было бы хорошо! Для этого нужно, во-первых, чтобы Церковь признала наличие проблем... В Православной Церкви нет традиции вникать в конкретные проблемы и предлагать конкретные решения или наставления..., но люди, которые являются Церковью, должны думать и ставить перед собой вопросы, и сколько умеют — лично, в одиночку, и группами, или широкими общинами — их как бы предварительно решать и подносить Церкви возможное решение тех или иных вопросов, на которые Церковь не давала или не дает определенных ответов... Ждать, чтобы Вселенская Церковь высказалась на ту или другую тему... — о грядущем "Всеправославном соборе" говорится уже лет тридцать, — я буду в могиле, когда он соберется...

Антоний Блум. Вопросы медицинской этики.